(no subject)

*немного нового*
*можно я вам чутка расскажу*
Только я вышел с собачкой Лошариком на улицу, а пока я спал он уже успел в прихожей нахезать, только я с этим Лохотроном вышел, как ливанул страшный дождь, даже ливень. «Ну и что ты мне этим хочешь сказать?» —спросил его я, он обратно взглянул на меня: «Ты дурак совсем или что?» И побежал, конечно, за бабами. Щенку год еще, а все красавицы микрорайона выстраиваются в очередь на прием. Сволочь какая! Ко мне б так выстраивались бы в свое время. Так нет!

А вообще, ребята, довольно забавно: иду я, кашалот, пузо волочится по земле, я охаю и ежеминутно останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. А впереди на тооооооненькой ниточке бежит таракашка, лапками перебирает. Звать Лошарик.

Вот на севере были собаки: мамочки мои! По осени, где-то с сентябра начинались собачьи свадьбы. Полудикие псы и суки сходили вообще с ума, могли стаей загрызть человека — взрослого мужика на только плюнь! Моя прабабушка Мария Федоровна и прапрабабушка Олександра Федоровна брали ружье и две поллитры. И шли играть в северные шашки. Это когда все пьют и никто ни во что не играет.

Собаки лютовали — затем и ружье-то и было. А у нас заборов-то нет и не было никогда. Дома бок о бок стоят. А собаки крутые, я мелкий был когда — мне по голову ростом, волкодавы-то. Но у нас был Шарик, не Лошарик вот это вот говно с хвостиком, а Шарик. Он нас защищал от собачих свадеб. Если Шарик ложился на крыльце с ночи, то у всего дома наступали каникулы: сдвинуть его дверью не было никакой возможности. Мы, дети, ездили на нем как на лошади. Вот была собака... Волки по его старости загрызли. Сколько лет прошло, еще Андропов царствовал, а я всё того Шарика помню...

Удивительно, как любая тварь, любая тля остается в нашей голове. У меня на первом высшем образовании в стакане с чаем утонул таракан: с потолка скинулся. Прицельно. И я его помню, представляете? Когда пастухом работал и моих телят на скотобойню увозили, они мне как дети были: я ревел в три ручья: бычков так жалко было! Тёлочек-то оставляли: молоко. А бычков всех на фарш.

Каждое дыхание да хвалит Господа. И даже лягушки умеют дышать, что говорить о людях?

(no subject)

*ухо не слышит и зуб не ймёт*
Интересно другое, интересно, что на Святой земле детей за уши тягают, а у нас — сразу по жопе. Видел я возле Старого Иерусалима, как мальчик залез на вот эти камни высоченные, и мама его запричитала: «Ой, ой! Фима! Ты сейчас оттуда свалишься!» Проходящий мимо подтянутый молодой хасид в одно движение вспорхнул на эту гору огромных камней и снял малыша. Дальше мама подняла сына за ухо и так затрясла, что у него ножки над асфальтом затрепетали. А я смотрел и думал: у нас в далекой заснеженной России он сразу же получил по жопе, у нас на уши не размениваются. Хотя, наверное, больно, больнее за ухо-то, чем по мягкому месту. Впрочем, меня в детстве пороли прыгалками, ну такие советские, девочки должны знать. Один случай даже расскажу.

Решил я, дурень, как-то — это я на севере когда жил — проломить ночной горшок молотком. Неожиданно, правда? Я сам не ожидал такого желания, но чем неожиданней, тем больше подкупает. Взял я ночной горшок, молоток в сарае нашел, сел во дворе поудобнее и с одного-двух ударов этот самый горшок деконструировал.

Меня поймали две бабушки: бабушка и прабабушка. Одна держала, другая порола. Я не проронил ни звука, лежал, перекинутый через колено и вспоминал только, как во времена Французской революции благородные дамы перед гильотиной просили не надругаться над их обезглавленными телами и даже платили палачу приличные деньги, иначе тело отдавали толпе, а французы во все времена умели, как поступить с женщиной, пусть и без башки.

И когда меня, выпоротого, отпустили, я дико на всех обиделся и убежал в кедровую рощу. Это далеко от нашего дома, но я и раньше ходил. Я лег, зареванный на полянке под кедрами, чтобы отпеть свою опозоренную душу... ой, нет, попу, и вдруг увидел, что поляна вся буквально усыпана земляникой! Все-таки Бог меня всегда любил и любит. Земляники было огромное количество. Страшное количество, я такого никогда ни до, ни после уже не видел. Я стал ее собирать прямо в подол футболки. Набрал — кучищу! И уже забыл, что меня выпороли, всё забыл, бегу обратно домой с полным подолом земляники: «Бабушка Лина, бабушка Маша, выходите скорей! Смотрите, сколько я вам земляники насобирал!»

А что выпороли — то, конечно, за дело. Горшок денег стоит эмалированный. И зачем я тот аннигилировал — до сих пор ума не приложу...

Вот у моих белорусских знакомых, например, муж с женой, классные такие, хорошие, но им в бошку вбилось, что они никогда не трахались на дереве. Они мучались около двух лет от этой мысли. Когда они потом мне это рассказывали, я, признаться, от смеха плакал горючими слезами. И вот живут муж с женой, и покоя им не дает одна мысль, о которой не каждому и скажешь... В конечном итоге залезли они где-то на пустыре, подальше от посторонних глаз, на какой-то тополь, принялись заниматься любовью и, конечно, оттуда пизданулись. Слава Богу ничего себе не поломали, но желание потрахаться на дереве само собой как-то отступило.

Вот за такие вот вещи я и люблю людей, вас люблю, ребята. Это же настоящий панк-рок, праздник человечества. Или, например, один мой знакомый пункер увидел милицейский бобик и пошел, и пописал на него. Внутри же сидела бригада ОМОНа на спец.задании, со взведенными курками. Они так офигели от этого поступка, что минуты три еще молча сидели, охеревая. Потом моего панка заломали, вломили в наказание по лицу и перекинули во внешний мир через забор, что вдоль шоссе.

Как можно не любить таких людей (с обеих сторон)? Или вот я когда на больничку заезжал, в метро видел: едет деточка, совсем тоненькая, школу вот-вот только закончит. Сидит, коленки прижаты, глазки зеленые в пол... А потом ка-а-ак достанет она бутерброд, размером с меня, как станет его жрать — мамочки мои! Оттуда майонез брызжет, кетчуп, люди вокруг жмурятся, чтоб в глаза не попало, я аж дар речи потерял! Сожрало это чадо бутерброд из трех булок, утерла ротик рукавом платья, который обычно целуют и снова опустила зеленые глаза долу.

Да ну как такую не любить! Я б расцеловал бы ее тотчас, но меня могли бы посадить по не очень хорошей статье...

Про ведро раков любимой девушке я уже рассказывал. В общем, резюмирую, любите людей за их сумасшествие. Нормальными они у вас всегда под рукой: строгие, добытчивые, ответственные, а сумасшедших явно не хватает. Любите вот эту дурь в башке: она делает нашу жизь веселой и христианской. Поклон.

(no subject)

*как со мной приключалось*
Такое радостное настроение, что хочется кого-нибудь схватить и расцеловать. А под руками только собачка Лошарик — тьфу, его и не расцелуешь. Где же вы ходите, милые девушки: такой шанс упускаете! Потом хвастаться будете, а уже никто не поверит...

Настроение у меня очень радостное, и я совсем не знаю, почему. Когда я интересовался "Судебной психиатрией и сексопатологией", был со мной такой курьез, я читал, что при сильных и запущенных осложнениях от сифилиса, у пациенток наступает достаточно сильно выраженная эйфория и даже некие сексуальные переживания, сравнимые по силе с многочисленными оргазмами.

Сифилисом я, грешен-таки, не болел: не пришлось, но настроение у меня всё равно первомайское и звонкое как у Ивана Великого в макушке. Всё, наверное, потому, что меня на больничку не упекли. Я знаю, меня читают врачи: я не против ваших больниц, вы вообще все у меня умницы — я знаю, о ком я сейчас говорю, и вы знаете, о ком я сейчас! — просто, ребят, сил не осталось в больнице лежать, моральных, любых! Не могу больше туда заезжать: слезы из глаз рекою, да глаза и застят.

Хотите, я лучше вам расскажу, как я крышу на новом доме крыл? Ой, мамочки мои! На рубероид приколотил горбыль. Горбыль — это неотесанные полукруглые доски — с краешка доски. Доски-то нормальные дорогие, никто их на крыше никогда не кладет, а горбыль — ради Бога! И вот я ногами-то в лестницу уперся и машу топором: гвозди вбиваю. И тут...

Хоба-на! Лестница из под ног-то уехала: плохо я ее упер в землю! И я на попе с крыши по свежему горбылю съехал. Ой, ребята, ой, дорогие! Полная задница — древесины, полная попа заноз! А мне 16-ть, я парень-то красавец был, коса до пояса, хиппи ж, я к бабушке — нет, не пойду! Я сам!

Пошел в сарай с зеркалом, иголкой и свечкой. И полночи из жопы занозы доставал сам себе. Больно — жуть, ребята, но смешно! Я стою перекрутившись, как бельевая веревка, занозы достаю и вслух хохочу, а бабушка под дверью переживает, ходит туда-сюда, кричит: «Ты что смеешься, зараза!?»

Это у меня с детства неадекватная реакция на боль обнаружена была докторами. От резкой боли мне становится смешно, очень смешно. Это и душевной боли касается. Однажды мой друг разбился на мотоцикле, и мне пришлось эту "новость" нести его близким. И я не мог, я рассмеялся от боли. Как меня не убили — до сих пор загадка...

А когда зубы старая женщина-стоматолог мне лечила на живца: условия содержания не позволяли наркоз: да его и так там не было, когда она мне воткнула штуковину стальную острую вглубь вселенной, я расхохотался. Она отпрянула, вызвала конвойного, говорит: ненормальный. А я от боли сижу и смехом заливаюсь: ну больно было — пипец!.. Правда, у меня еще одна мысль была неприличная, но я не буду о ней говорить! Мне стыдно...

Так с тех пор я и смеюсь. Над собой, конечно, иногда — над вами. А как вспомню себя без трусов с зеркалом и свечкой — так вообще туши свет! Ну дурак, ну дурак....

(no subject)

*пионерская зорька*
Здравствуйте, мальчики и девочки! С вами опять Пионерская зорька!

Ой-да, взяли с меня слово ухо рыжим полоскать. Раствором каким-то. А в больницу — фиг, не взяли: не придумали, говорят, еще таких коек, чтоб эдаких гиппопотамищ выхаживать!

Я от радости стал прыгать до потолка, и меня прогнали взашей: у больных, говорят, на всех этажах супы (я как раз в обед был) расплескиваются. Самое главное: не взяли меня на больничку: еще годик-пару протяну, значит!

В метро гадко, жарко, душно, ни одной девушки в босоножках: все в каких-то галошах теперь ходят. Впрочем и я в галошах хожу. Но я-то старенький старичок, мне в галошах прописано ходить, а девушки отчего — не знаю. Тысячу лет не был в метро, и еще тысячу не собираюсь! Я лучше своим ходом под землю отправлюсь, в свое время.

Ленинский проспект встретил меня Лениным. Его ослепительная улыбка на высоте полета диких птиц (гагар, гусей, уток) багряными, златистыми лучами // блистательно меня осиявала.

В самой же больнице от неприкаянности и потерянности я занял огромную — с километр! — очередь к гинекологу. Матушки-монахини и молодые православные девицы с обеих клиросов странно на меня поглядывали, но я же по-честному спросил «кто последний», так что не чувствовал подвоха. Оказалось, мне к гинекологу не так сильно надо, как к лору, а лор — это соседняя дверь. И туда — никого.

Теперь я дома, полбашки глухое и оранжевое от мази, но врачи мне сказали: «ушко раскроется, ничего-ничего». Вот такие дела, ребята.

(no subject)

*Как я хорошо сейчас в обед спал*
А спал я и правда: примечательно, хорошо, звонко. Сначала, насидевшись и накемарившись на стуле возле компьютера, два раза стукнувшись лбом об клавиатуру, я понял, что Техника Безопасности не дура: либо мне надо лечь, либо я себе глаз шифтом случайным выколю.

И я лёг.

Солнечные зайчики из окна, стали бегать по мне как угорелые и даже иной зайчик — останавливаться и припекать. "Суки...", — нежно думал о них я, а они топтались мне прямо по лицу и теребили бороду. Чтобы не размениваться на скот и овечек, я сразу решил считать симпатичных голых девушек, благо у меня их за всю мою нелегкую жизнь было много: четыре. А я слышал, что это еще не предел!

Р-р-р-раз, два-а-а-а, три-и-и-и, четыр-р-ре... Хоба-на! И все они закончились! А спать — ни в одном кармане! Либо я плохо жил, либо спать не очень хочу.

Тогда я стал чесать нос: нос у меня дурной зачесался. А с улицы под настежь открытым окном дети затевали играть в соловьи-разбойники. Да только правильно ли они умеют, правильно ли они знают!? Я вскочил, высунул первую попавшуюся конечность (голову) за борт и стал им советовать что-то там. Главный пацан плюнул в меня и они ушли.

Я подумал, что спать уже передумалось, встал на ноги, но они вдруг подкосились. Тревога, тревога — волк унес зайчат! И я посыпался обратно на кровать.

Решил тогда думать о Гурченко. Потому что о Гурченко думать безобидно и безопасно. Но Гурченко не придумывалась, вспоминался Ницше. Мамочки мои! Не голова, а помойная яма.

Ницше, вообще-то был молоток-парень и писал очень правильные вещи. Поверьте философу по второму высшему: он совсем не дурилка был картонная. Но сгубили его карьерные лестницы, женский пол и бытовой алкоголизм. Узнаваемая картинка, мда.

Если без смеха, есть у него некоторые идеи, за которые я бы стоял как на Малой Земле. Но сейчас речь не об этом, речь о том, как я засыпал.

Тогда, чтобы заснуть, я поставил сериал: «Красная сычь» или «Красная сыпь» — я ж без очков же, не смог правильно прочесть, а там рожа на полэкрана с сексуальными нотками, вот я и поставил. Боже мой, какая это дикая пурга! Я лежал на подушках и вслух хохотал с кровати: бывший морской пехотинец случайно, сука, как котомку теряют, теряет жену и трех дочерей — все одного возраста, он, конечно, запивает как мужик: пустая полбутылки водки, обрюзгшая морда, надкусанный бутерброд с икрой, но терпению его наконец приходит конец. Схвативший морского котика баб арабский эмир Нурзубек Атлынбаевич половину фильма отстреливается от него из пистолета, и все напрасно... Я лежал и молил титры: появитесь суки вы беленькие!

Я вспомнил, что заснуть можно и пьяным: было б чего выпить. Из пьяности у меня дома нашлись два соленых помидора в банке — от них я дрожу в вожделении, и сироп ягоды. Какой ягоды — не скажу, не знаю. Маркая и почти черная. На вкус — говно.

Съел я последние помидоры: выудил шумовкой, и стал тогда думать про звезды. По всем библиографическим и экзегетическим исследованиям звезды — круче песка морского. Это нечто, превосходящее песок морской. Сами вспомните Иакова, я не стану пересказывать дважды-два. Но и у звезд есть изъян: они холодные. А песок — теплый, ребята. Неужели ж вы никогда в теплый песок босыми ножками не зарывались? Так, может, ну его, эти звезды? Может, песок нам брат?..

Лежал, крутился-вертелся, плакал и рыдал: Боже, милый, возьми меня к себе, вспоминал дословно Кирилла Александрийского, мучился и отворачивался к стенке. Даже решил димедролу выпить, но тут — бумс! — распахнув ногой дверь в комнату вошла мама и сказала: "Хватит! Уже полдня спишь, сволочь!"

(no subject)

*получил я письмо от одного паренька*
"Здравствуйте, дорогой дядя Саша. Как у вас погода? У нас — херовая, так дедушка говорит. Хотя дождики мне нравятся. А чтобы вы улыбнулись, я спешу рассказать вам про безболезненное говно. Как вы помните, у меня собачка есть: крошечная и вредная, мы прозвали его «котлетный вор», потому что он блестяще ворует котлеты, и вот эта вот моя собачка Лошарик спиздил у меня упаковку сильного обезболивающего "Дексалгин": врачи мне прописали от зубной и иной боли, и подлым образом сожрал ее под креслом. Я, конечно, расплакался и очень запаниковал: сдохнет ведь моя собачка, жалко её будет, и только ветер будет ее косточки перекатывать по бескрайней Донской степи! (Почему Донской — я пока не придумал). Специальный специалист, которому мы с испугу позвонили с мамой, все зарёванные и в слезах, сказал нам так: ну, съел он или не съел — вы поймете по его какашкам. И тут я глубоко, глубоко, дядь Саш, задумался: испытывает ли говно боль, и как это проверить? Если речь обо мне — то определенно испытывает, я за себя отвечаю. А как проверить на боль какашки Лошарика? Сидеть на корточках и тыкать в них булавкою?.. Вот такие странные вопросы порой встают передо мной на этом нелегком онтологическом пути мироощущения и миропознания... Обнимаю Вас очень и очень, дорогой мой дядька Сашка! С приветом к вам, Кузнечик".

(no subject)

*у меня амнистия на картинки: 10 лет прошло!*


просто я нарисовал Её в самый, наверное, трудный день в моей жизни. и рисовал без претензии на иконопись. мой сын Ванечка сурово заболел, и мы с ним сидели за планшетом у компьютера, рисовали, хотя у него была огромная дикая температура, а я ему рисовал психованного врача, ворону на телеграфной линии, а потом вот взял и нарисовал Богородицу. И очень молился: "Пресвятая моя Мати, помоги! Исцели!" И Ванечка выздоровел...))) Буква "Р." означает "рот", просто я не осмелился рисовать уста Пресвятой Богородице...



Это когда Ванечка совсем разболелся,я стал рисовать ему смешные картинки. Эта - ёбнутый доктор.

(no subject)

*памяти The Stranglers*
И когда вдруг над нами с Лошариком, а Лошарик — это наша маленькая вредная собачка гордых чешских кровей, а я её еще вдобавок называю «нано-доберман» — вдруг подул огромный ветер, сердце мое не выдержало, ребзя, и перестало биться. Если бы вы только знали, ребята, как я люблю ветры. Я их с детства не то, что жду — всякий раз дожидаюсь! Вы только представьте: я с Лошариком на газоне под вековыми дубами (есть у нас тут такие) ничего не делаем, так себе, просто стоим. И вдруг дубы начинают шевелить над крошечным Лошариком огромными своими лапами — подул, наконец, ветер-засранка. Все неожиданные ветры я с детства называю «ветер-засранка», потому что он как дунет вдруг, и дух твой по локтю, по рёбрам пробирается в штаны.

Лошарик же на своих вот этих вот тоненьких куриных бушевских ножках и вовсе задрожал, заскрипел старинным радиоприемником и бросился мне на ручки за спасеньем. Спасенье стояло с огромным пузом, и это собачку, скажем так, выручило. Дубы же, гады, этими мохнатыми зелеными лапами всё шумели и шумели, махали и махали над ошалелой головой моего Лошарика, который вновь и вновь с трудом мог проглотить обратно внутрь себя своё дико трепещущее, дрожащее в глотке сердечко.

«Эй, дубы, сволочи! — сказал я — он же еще маленький!» И погладил Лошарика по развивающимся на ветру ослиным (они правда ослиные) ушам. И дубы согласились.

Но тот ветер, тот утерянный ветер — как же я таких люблю! Я его же забыл схватить, я его потерял! А нанододик был доволен, обоссал все мыслимые или немыслимые столбики (это старикам на заметку!), а я с другой стороны этого пресловутого поводка скучал же, блин, ёлки, по ветру. Ветер с ирокезом, ветер — панкс-нот-дед!

Я расскажу вам историю, которую уже рассказывал тысячу раз, но я ею дышу и живу, поэтому не ругайтесь на старого жирного обоссаного панка!

Я как-то ехал на лесовозе по левому берегу Северной Двины к себе домой, на север, на родину, в дом на холме, на отшибе. Лесовоз ходит через тайгу накатанными дорогами, волоча за собой сосны, а раньше — при Хрущеве, эту дорогу хотели сделать социалистической и пустили по ней автобус. «Автобус на цыпочках»: потому что он садился постоянно, буквально каждые пять минут на брюхо на протоптанной глубокими лесовозами колее, и ему надо было вставать как бы на цыпочки...

Так вот, автобусы отменились, конечно: кому охота всю дорогу до парома из Шипицыно (это на атобусе ехать пять часов, ну около того) этот автобус вместо того своими руками и спинами толкать?

И вот еду на лесовозе, дядя Вася папироску заломал очередную, за окном — вот она, дикая моя, родная тайга: чувствуешь, как в открытую форточку она дышит тебе, подмигивает... И вдруг — хоба! — посреди тайги заброшенная ржавая остановка с того самого автобуса, который сняли с маршрута еще в те времена, когда я знакомился с горшком, и как его удобнее надевать на голову. Кругом — моя, родная дикая тайга! И вдруг я вижу, на рыжей от окисла остановке свежей краской написано: «Punk's Not Dead!»

Кому, какому существу вообще пришло в голову тянуть за триста вёрст в настоящую и трудную тайгу вот эту вот баночку краски, чтобы, блядь, написать на умершей, ржавой как военная техника ВОВ остановке слова «Punk's Not Dead!».

Кому это было написано!? Кем — это ладно, хрен с ним, левшей у нас в стране много, но — кому!? Медведям? Волкам? Кабанам? Вообще тайге написано это дело? Но зачем?

И меня в кабине лесовоза тогда-то вот и пронзило насквозь длинной острой духовной спицей: я понял, что такое русский панк-рок. Это сильный порыв ветра, когда дубы хлопают в свои огромные ладоши, а маленькая собачка Лошарик ссыт кипятком от страха и пригибает свою шею к земле. Спросите: «Зачем»? Отвечу! Punk's Not Dead!

(no subject)

*мои планы*
На улице уже, взглянул, рассвело — надо же, ребята! А все ленивые стрелки часов на свете только еще подходят к четырем утра самого главного времени планеты: московского. Дорогой до самого сердца Богомяков, Владимир Геннадьевич — снова мы с ним полночи говорили по мобильным дудкам, пока космический альдебаран опять не вмешался в нашу линию, сука сраная, и всё оборвал...

Мы говорили за Назарет и Иерусалим, мы говорили о сибиряках и о трагической настоящей тишине предутрия, о предрассветной исихии. Это когда если совершенно замолчать, то слышно, как у тебя растут зубы.

Однажды я вписывался, ну, то есть проживал без прописки и любых прав, но задаром в одном здровском месте в Санкт-Петербурге, точнее — тогда это еще был Ленинград, где было слышно, как живут все твои соседи, было слышно даже то, как живешь ты. И одни ребята, хорошие, очень мне симпатичные, молоденькая пара, мальчик и девочка его чуть старше: они всегда на рассвете трахались, обзываясь смешными названиями. Они думали, что все спят. Все, весь бомжатник, вся вписка об этом знала, но все из настоящей человеческой любви, никто ни разу ничего им или про них не сказал и даже улыбкой не намекнул... Но как все — и я в их числе! — ждали каждого рассвета, оберегали каждый рассвет, лежа каждый по своим по углам заброшенного дома на Мойке, чтобы услышать эти очень острые, замечательные, смешные названия их друг для дружки. И я из памяти не стану их вам, ребята, приводить: просто поверьте: всё совсем не так пошло, что нас может окружать даже в областях, принятых считать пошлостью...

Вспоминали мы с Богой Шапу и Мирослава Немирова, занимались устно самоедством и очень искренне хвалили людей, всех вас, ребята мои дорогие. Это ничего, что все вы сейчас лежите в кроватях и ничего не знаете, а вот мы с Володей Богомяковым о вас хорошо говорим: вы все добрые и хорошие люди. Просто во всех, ну хотя бы в большинстве ваших поступков должен всегда быть этот, о котором я уже тыщу раз писал, нишмат хаим — «дыхание жизней» — как говорит дорогой мой друг Владимир «катер рыскает, все блюют через борт...».

Говорили мы о городе Бугульма и о возможностях взять бы с собой дорогого и любимого Мирослава Бакулина и на машинке снова поехать-съездить-скататься из Тюмени, но только теперь в Казахстан. И так мне этого, ребята, захотелось, будто стринги случайно надел: никаких Кипров теперь мне не надо, никаких Турций! Я хочу к ребятам, в Тюмень, чтобы сесть в Володькину машину с Мирославом и зафигачить по трассе в Южный Казахстан. И я думаю, я уверен, я знаю: у меня получится, Бог милостив. Я продам диван, на котором я сплю и этот ноутбук. Спать буду на книгах, а писать в блокнотик. Зато мне будет кайфово до степени полуприкрытия глаз и расцеловывания первой встречной дворницкой в ее дверной глазок. Тогда-то и появится третья моя книжка «Тюмень–Казахстан. Панк-мобиль №2», она будет вообще восхитительной, и всем вредным людям оторвет бошки нахер. И тогда наступит на земле социальное счастье: все вредные люди в мире будут ходить с оторванными бошками, и их можно будет выкупить на раз-два-три.

Есть у меня один ростовский (на Дону) милый друг, одна замечательная тоненькая и дорогая моему сердцу Лена. Милая, милая Лена: ю-а-велкам!

Есть только одна загвоздка: моё сраное увядшее здоровье: через него теперь можно макароны откидывать, как говорил папа дяди Феодора. Но я придумал классный выход: я вошью себе в воротничок своей блудной куртки (она блудная, потому что я исключительно в ней последние годы блуждаю по стране советов) ампулу с... а вы что подумали?.. конечно, с водкой! Раскушу ее и буду терпеть дальше!

Впрыгнув в автомобиль в Тюмени едва предрассветным сизым утром мы сиганем по трассе через таёжную расческу сосен, через отдыхающие поля глубоко на юг, к самому Назарбаеву, к кумысу и к бишбармаку. И только южносибирская пыль из-под шин Володи Богомякова машинки будет долго еще скрипеть на зубах у казахских пастушат и их стройных овечек. Ой, мамочки мои! Как я хочу! Мамочки мои!

Великий путешественник Васко да Гама как-то сказал: «Не пиздите, а то улетите!» И был совершенно прав. Как только мне в голову пришла эта идея поездки, и я согласовал ее с дорогим моим другом Володей Богомяковым, я понял, что я точно улечу. В Тюмень. Можно, конечно, и на поезде, но денег больше пропьешь на полустанках, чем: вжик! — и на самолете долететь.

https://youtu.be/tlpfoOYkfrs

(no subject)

*кое-что о моем искреннем друге*
В районе четырех утра мне вдруг позвонил из Тюмени дорогой мой друг и замечательный человек Владимир Богомяков. Я не мог поверить своему уху («ушам» — это было бы ложью так сказать, потому что левым ухом я не могу ни верить, ни не верить: я им не пользуюсь, оно у меня на капитальном ремонте).

Господи, мой, милый мой Боже! Да помилуй Ты, защити, помоги, поддержи родного и очень близкого мне Владимира!

Поговорили мы с часик о том, о чем за неделю наговориться совершенно нельзя: не получится. И если бы не моя косноязычная уебищность и одноухость, мы бы и за две недели наговорили бы, а то бы и за три!

Но, к тому же, нам иногда мешал редкий уральский сотовый горнобаран. Сейчас поясню. Дело в том, что связи по телефонам между людьми протягиваются молниеносно, как некие траектории пулеметания, как некие невидимые струны, я бы даже назвал их колготками (женскими, темного цвета, летними, без начеса, с пяткой — на ваше усмотрение), которые вдруг по одному лишь звонку на кнопочку натягиваются незримо, едва заметно, и стремглав несутся между абонентами за страны, моря, океаны и континенты.

Современные технологии спутниковой космической нанопромышленности, основанной на мнимых кристаллах с математическими микроскопическими волокнами позволяют нам в четыре утра из Тюмени в Москву поговорить, получая долгожданную (у меня так было) радость сердца.

Но! Редкий уральский горнобаран иногда выходит (забредает) на пик Уральских гор в поисках ягеля и своими рогами — хуякс! — и цепляет эти саме эти тонкие колготки сотовой связи, а они рвутся, женщины злятся, ищут канцелярский клей или просто быстро снимают их в женском сортире, чтобы никто не заметил, и выкидывают в пластмассовую советскую корзину для мусора при выходе.

Но я не обвиняю связь! Я обвиняю козлобарана! Позор ему, суке сраному!..
С дорогим Владимиром мы поговорили буквально обо всем: я все ахал, зажмуривался и махал в воздух свободной от телефона рукой: так мы, оказывается, одинаково прожили эти свои жизненные кучерявые тропинки, тех же самых люлей оба похватали, в одни и те же колодцы проваливались, одному и тому же солнышку прищуривали с радостью левый глаз, по тому же поводу влюблялись...

А влюбиться-то, ребята, как было раньше хорошо! Голова уходит в жопу (по-женски это звучит: «в область таза»), глаза непрерывно купаются в любимых моих «анютиных глазках», даже если ноябрь и ты в тайге высасываешь из последней, случайно найденной, шишки сосны последние ее резервные соки... Руки, конечно, летают где-то около тебя, строя тебе непрерывные фиги, и твоя в целом жизнь превращается в тяжкую от-неё-зависимость... Почти каждый первый из вас, ребята, таки целовал воздух: спорим?.. То-то!

В моём же настоящем круел-ворлд, когда врач мне, глядя в глаза, говорит: «Вы с ума сошли!? У вас же ожирение», он подозревает две вещи: либо я слабоумный идиот и не понимаю, не могу в принципе понять, почему моя жопа перестала вся помещаться на круг унитаза, либо то, что в моей семье со времен Карла Великого не принято держать в доме никаких зеркал.

Я врачу говорю удивленно: «Что вы говорите!? Правда!? А я-то думаю: что-то не так! Что же, что же не так!? Трусы, вот, привычные, постиранные, не могу надеть сразу с наскока: только одна нога помещается с мудями!..». Но это я так написал, со злости...

Владимир же очень созвучный и хороший человек. Прошу его, ребятки мои, кто не в теме, любить его и очень жаловать. Вот сейчас я покажу вам его стихотворение, которое глубоко, до самых недр и тундр души вгрызлось мне в моё сердце и сознание, и я стал тогда-то смотреть-искать в интернет-сетях «некоего Владимира Богомякова». И нашел! Не тратьте в лишний раз мозг, не морщите ум: это было давно, где-то в 2003-м или 2004-м году, где-то так.

Вот это замечательное стихотворение, положившее меня тогда на все мыслимые и немыслимые сорок две с небольшим лопатки:

"Непростое место"
Здесь место непростое, Леонид.
Здесь всякий видел то, как куст горит.
Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.
Здесь место непростое, Леонид.
Здесь твой беззвучный сон вдруг шёпотом украшен.
А у виска всё звёздочка горит.
Здесь место непростое, Леонид.
И кто же шепчет в зеркале овальном?
Ты спишь в моём дому изгнанником печальным.
И неразгаданны чуть слышные слова.
Здесь место непростое, Леонид.
Здесь червь в земле, а в воздухе сова.
Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.
И странная твоя седая голова
Уставила в меня роскошный глаз.
О не смотри, здесь место непростое, Леонид.
Здесь даже шепчут в зеркале овальном.
И неразгаданны чуть слышные слова.
Здесь червь в земле, а воздухе сова.
О не смотри, здесь место непростое.
В пространство выхожу нагое и пустое.
Начало ноября.

Ну как тут не обосраться, в переносном смысле этого хорошего слова? А?..

Ну и вот. Мы проговорили с ним полночи. И это было для меня таким подарком, что я каждые три минуты боялся сболтнуть дурацкое это «спасибо!» или ляпнуть «а я...». Но вы не подумайте, ребята, это не мани́я или бестолковая увлеченность. Просто так получилось, что мы дышим с Владимиром Геннадьевичем на одной радио-FM волне или, не знаю, в одном флюорографическом рентгеновском потоке...

А что до меня самого: дела у меня стабильные: бывало хуже, но, всё-таки, не так часто...

А! Сейчас я вам, ребята, покажу, как Владимир Геннадьевич читает моё стихотворение одно достаточно простенькое и игривое, а потом и свои отличные: https://youtu.be/g2IMvUmtLBI?list=PL8LfcMKIxfmDqH9L7T9qKcGC0nOrK2Z2W