фигня
На И ныне: «Тишина Ты еси, Богородице, Божественная, беззаконий моих лютыя потоки и сердца моего свирепыя бури и волны тишиною Твоею укроти, утиши, Преблагословенная». Священномученик Серафим (Звездинский) так в тюрьме когда-то написал. Тишина, ребята, тишина Она и есть. Спроси меня: как ты охарактеризуешь Богородицу словом, в котором не будет участвовать слово «Бог» и слово «родить». Я скажу: «Тишина».
Конечно, я, ребята, вас позаебал своими православными писульками и изысканиями, я знаю. Например, вот, Саша Гальпер меня удалил из-за этого. А Саша Гальпер – хороший поэт, и я его очень люблю и уважаю. Потому что он – хороший поэт. А вот достал я его своими записками, он и удалил. Но не суть.
Суть в том, что тишина – это что-то невероятное. Мы только из мамы вылазим – и сразу вопим. Ну, некоторые. И вопим, вопим, вопим, пока нас машина не переедет. Или инфаркт не случится сугубый.
Сначала подумал: глухонемым хорошо. Но и им, ребята, не очень повезло: они вообще только про себя вопят. То есть они молчат и вопят. Там от их воплей небеса ходуном ходят, а они вопят. Про себя.
Тишина – это то, что человек никогда не узнает, пока с Богородицей не познакомится лично, пока с Ней лично не познакомится на том небе, случай, и такое бывает.
Однажды я ночевал один в тайге – это уж точно я вам когда-то рассказывал! Ну, ничего. Ещё разок расскажу. Вот. Был такой домик среди белых мхов, типа такой баньки, ни электричества, нихуя там нет. Зато есть печка и веранда. Веранда была построена для смеха, потому что там такое количество комаров и прочих гадов, что верандой можно пользоваться только из духа самоотверженности.
Затопил печку, пожрал хлеба с солью, что прихватил, вышел на крылечко, папиросу закурил, а я тогда папиросы курил, да. Сижу на ступеньке, а тишины – нет. Там хрюкнет, там пукнет, тут ветка треснула, а тут и синички засвистели. Шумно в нашем мире, очень шумно.
Нашел на чердаке икону Запечной Богородицы в масляную бумагу обернутую старой полиграфии, которая была явлена святителю Филиппу при послушании его на хлебопекарне, с Соловецкими, там, Саввою и Зосимой. Поставил ее на окно, лучинку зажег и стал читать акафист святому Вонифатию от пьянства, а потом и Канон Богородице.
А тишины – нет. В окно кто-то как бабахнет! Ну, думаю, пиздец Саше-пьянице! Медведь пришел. Потому что медведь – он съест запросто, ему очки – и не помеха никакая.
Стою дальше, только дверь подпер чурочкой – потому что там запора-то не было, люди северные же строили, от кого им запираться было? – читаю канон.
Стою себе, печка трещит, тишина, вроде, а в окно: «бух-бубух, бу-бу-бу-бу-бух!»
Дочитал, да и лёг я понарошку спать, потому что подумал: сейчас я спать лягу, а медведь уйдет, потому что тут все спят, и нехуй тебе тут шляться, сволочь.
Лёг.
Лежу, Иисусову молитву справляю: лучину-то загасил, печку дверцей прикрыл, чтоб не сверкала, тихо лежу, а там всё равно бубухает.
Ну, под утро уже думаю, какой пакостный медведь-то попался! Ломится, сука, прямо внутрь! И ночь ему не ночь!
Встал опять к Запечной: стою, плакаюсь Богородице моей милой, а там тварюга эта о сруб башкой лютует: Ба-бах! Ба-бах!
Вышло солнышко, пора мне обратно идти. Взял чурочку в руку, думал, что если он киданётся, то я его по башке чурочкой тресну. Убить, конечно, не убью, но хоть какую-то компенсацию получит, сука, гад.
Выскочил наружу: полено наперевес, ни о какой тишине и речи нету: сердце так колотится, что в пятки отдаёт, земля животрепещет под ногами из-за этого сердца: «бр-бр-бр».
Гля, а там эта корова! Это корова на огонёк пришла, заблудилося от пастуха вечером, куда ей деваться? Вот она рогами и стучала в окно, что, мол, я пришла.
Отвел я её в деревню, отдал кому надо, а сам думаю: Серафим-то Саровский на камне коленками стоял, Симеон Столпник – на вышке, Сергий Радонежский – вообще с медведями дружил. А Саша Сафонов всю ночь от коровы прятался, потому что страшно было!
Ну, какая тут тишина? Нету никакой тишины, она вся там будет, если мы с вами, ребята, туда попадем.
Такие дела.